Телефон: +7 (473) 239-83-93 | Интернет-портал: http://slavdusha.ru | Электронная почта: mail@slavdusha.ru

Степные рыцари

Рубрика: История. Автор: С. Бухтияров-Орловский.

С Дона выдачи нет

Известно, что многие обычаи донских казаков, которые сегодня воспринимаются исключительно, как «русские народные», в действительности нередко оказываются прямым или косвенным продолжением традиций тюркских, монгольских и даже иранских мужских военных союзов. Так, на протяжении долгого времени у казаков существовала традиция принятия в свою среду беглых крепостных крестьян, захребетников и прочих гулящих людей.

В некоторой степени это является свидетельством определённого тождества казачьих воинских «звычаев» с традиционными представлениями степных кочевников о «жизни и мире». Сравнивая менталитет казачьей народной культуры с некоторыми традиционными особенностями степных воинов, можно констатировать определённое сходство их жизненных взглядов. Причем это сходство наблюдается не столько во враждебном отношении к «миру дольнему», сколько в необычном великодушии к тем, кто заметно слабее.

Сегодня мало кто знает, что многие степняки считали надругательство над человеческой честью своих рабов занятием недостойным «настоящих воинов» и, несмотря на жестокие нравы, заботились о них — исправно кормили и следили за чистотой их одежд. Однако если кочевники беспокоились о рабах только потому, что от этого зависела их репутация на рынке работорговли, то у донских казаков, принявших Иисуса Христа за Господа и Спасителя, нравственное отношение к людям невоинского чина, выразилось в появлении неписаного закона «с Дона выдачи нет!». Являясь, по сути, метафизической иронией природных воинов по поводу всякой земной власти, эта формула не только определяла их отношение к Московии, но и предоставляла реальный шанс спасения от помещичьего гнета русским крестьянам.

Таким образом, осознанное стремление преодолеть ветхого, плотского человека, «тлеющего в похотях прелестных», в итоге привело воинов к пониманию о несовместимости законов «старого мира» с законами «мира нового», что, безусловно, сказалось на их отношении к торговле живым товаром. А возложив на иногородцев обязанности по обеспечению казачьего края всеми видами хозяйственно-бытового обслуживания, казачья вольница, по сути, взяла на себя ответственность за право участия в извечной битве за «волю и веру».

Факел жизни – огненная смерть

Стоит отметить, что казаки, принявшие православие, после достижения определенных заслуг на полях сражений не лишались и блага отречения от мирской жизни и принятия аскетических обетов. Главной целью этого являлось участие в последней, решающей битве, битве с «духом тьмы». В действительности это говорит о том, что «ветхий мир», в котором долгое время пребывали исторические предшественники казаков, смог переродиться в «новый мир» только благодаря их дерзновенному желанию уподобиться Христу, ибо известно, что церковь, будучи телом Спасителя, предполагает «сораспятие» и «совоскресение». Недаром еще в IV веке святитель Василий Великий утверждал, что отречение от мира является началом Богоуподобления. Безусловно, подобная жизнь требовала «абсолютного самоотречения», поэтому воин был поистине верующим человеком. Сами казаки всегда считали себя страстными поборниками православия. Неслучайно некоторые русские и иностранные авторы утверждали, что казаки с самого начала были настоящим воинским братством ревнителей веры христовой.

В связи с этим интересным представляется и тот факт, что, в отличие от своих собратьев русских служилых людей, казаки никогда не считали погранично-тыловую службу почетной, почему, собственно, и рвались на фронт, «не жалея животов своих». Подтверждая искреннее стремление к Богу участием в реальных сражениях с «врагами Веры», они едва ли надеялись на выживание. Расставание со своим телом в «праведной битве» было законом для всякого воина. Смерть же являлась высшей наградой и воспринималась не как «окончание жизни», а как связующее звено жизненной цепи, переход в иное качество, где значение «начало-конец» просто-напросто утрачивалось. Помимо всего прочего, участие в бою носило своеобразный обрядовый характер, связанный с переходом воина на новую ступень духовного развития. Вот почему постижению глубин веры путем логических умозаключений воин-казак предпочитал постижение путем получения настоящего апофатического опыта во время сражений. Нередко первый подобный опыт сопровождался своеобразными экстатическими переживаниями, и потому молодым воином мог ошибочно восприниматься, как самое постижение, открывавшее перед ним плотную завесу тайны творения вселенной. Посему единственно верным путем в дальнейшем ему представлялся именно тот путь, который мог его привести к смерти в духе, к смерти, которой предшествует настоящая «огненная мука» и сильнейшая ни с чем несравнимая боль, порождающая импульс к естественному возрождению. В связи с этим невольно вспоминаются слова из известного стихотворения М. А. Волошина: «Факел жизни – огненная Смерть!».

Казаки обычаем волки

Думая о реальных перспективах достижения после этой смерти вершин «духовного парадиза», казак, как правило, не находил реальность «мира сего» сколько-нибудь для себя вдохновляющей. Отсюда и своеобразный темперамент, характеризующийся нарочитой двойственностью. Не зря воина иногда сравнивают с евангельским «волком в овечьей шкуре». Ввиду этого немалую ценность сегодня могут представлять определенные казачьи поговорки, которые, тем не менее, претерпели характерные изменения, вследствие исторического сближения казаков с великороссами. Это особенно заметно, если выстроить такую паремиологическую «цепочку» – «Казаки обычаем волки» («Казачья доля – бирючья воля») – «Казаки обычаем волки, да жизнь собачья» («Житье собачье, зато слава казачья») – «В волки метишь, а хвост собачий» – «Казаки обычаем собаки» («Казак – глазастая собака»).

Ко всему прочему, из уст некоторых потомков донских казаков до сих пор можно услышать малоизвестные родовые легенды о предках, связанные с их реальным перевоплощением в волков или собак. Согласно некоторым из них, «оборачиваться волком» умел только тот казак, который был «дедом», т.е. знахарем. Известно, что таких воинов даже хоронили по-особому обычаю. Недавние раскопки могилы одного такого хоперского казака, проведенные с позволения его потомицы группой энтузиастов из Москвы, показали, что истинный смысл подобного народного способа погребения казаков-знахарей связан с древним похоронным обрядом тюркского кочевого племени торков, представители которого таким же образом хоронили своих воинов в X-XIII веках.

Несмотря на это, потомки автохтонного верхнедонского населения сегодня не любят вспоминать эту сторону исторического народного прошлого. В действительности, это обусловлено тем, что большинство из них решительно ничего по этому поводу не знают. И это отнюдь не случайно. Так называемые «деды» или «бабки» никогда не рассказывали больше положенного. А так как негласный закон о передачи знания близкому человеку непосредственно перед собственной смертью соблюдался неукоснительно, то знание, как правило, не покидало пределы одной ветви рода и посторонним не сообщалось. Однако известно, что еще в древности на правом берегу реки Медведицы (левый приток Дона) жили какие-то «люди-волки». Кстати сказать, русский лубок в свое время иллюстрировал народные предания о «дивьих людях», обитавших на Волге, в Змеиной пещере. Но куда более интересным кажутся сведения, оставленные «отцом истории» Геродотом, который считал, что одними из предков славян были так называемые невры. По его словам, от других народов их отличало умение превращаться в волков. Об этом можно узнать из его труда под названием «История»: «У невров обычаи скифские. За одно поколение до похода Дария им пришлось покинуть всю свою страну из-за змей. Ибо не только их собственная земля произвела множество змей, но еще больше напало их из пустыни внутри страны. Поэтому-то невры были вынуждены покинуть свою землю и поселиться среди будинов. Эти люди, по-видимому, колдуны. Скифы и живущие среди них эллины, по крайней мере, утверждают, что каждый невр ежегодно на несколько дней обращается в волка, а затем снова принимает человеческий облик. Меня эти россказни, конечно, не могут убедить; тем не менее, так говорят и даже клятвенно утверждают это». В некоторых местах России странные звероподобные существа назывались волко(д)лаками. По одной из версий, это название происходит от сложения двух слов: русского волк и сербского длака – «шкура, шерсть». В связи с этим едва ли является случайным тот факт, что для обозначения волко(д)лака у некоторых славян употреблялись слова, образованные от глагола vedati – «знать»: чешское vedi – «волчицы-оборотни», словенское – vedunci, vedomci, vedarci – «волки-оборотни».

Не менее интересными могут показаться легенды о собакоголовых людях, сохранившиеся у других народов. В преданиях большинства людей псеглавцы предстают в образах привилегированных воинов. Некоторые предания сообщают о существовавшем у них запрете на занятие земледелием. Культ собаки или волка, например, был развит у членов различных древнеарийских мужских военных союзов. По мнению Л. Н. Гумилева, это было связано с тем, что в традиционных культурах технические приемы запугивания противника перед атакой являлись важнейшей фазой сражения. Собака почиталась, например, легендарными скифами Ишпакая, чье неистовство во время битвы сравнивали с яростью дерущихся псов. Европейские скифы вообще считали собаку тотемным животным, прародителем своего народа. Скандинавские воины, в свою очередь, почитали волка, и потому назвались вервольфами, ульвсерками и т.п. Сведения о псеглавцах, сохранились в устных традициях тех народов, у которых оборотничество ассоциировалось с переходом из человеческого мира в мир иной, нечеловеческий. Не забылись даже описания некоторых ритуальных схем, по которым человек превращался в «дикого зверя». Например, во время ритуала воинской инициации кандидаты превращались в волков не только посредством облачения в шкуру животного, но и посредством испития человеческой крови и даже поедания трупов. Будучи последователем герметической философии, Парацельс также считал, что трансформация человека в зверя вполне реальна. Он допускал возможность концентрации человеческой воли такой силы, которая способна изменить физическую природу путём изменения духа. По его мнению, для того чтобы стать человеком в полном смысле этого слова, необходимо разотождествиться со своей личностью, дистанцироваться от себя самого, стать, по сути, нечеловеком. Безусловно, подобные представления об особом духовном изменении в некоторой степени перекликаются с христианским догматом о «сошествии Иисуса Христа во ад».

Любопытно и то, что некоторые донские старообрядцы, рассказывая своим сыновьям о том, каким должен быть «настоящий казак», приводили в пример не только известного покровителя воинов Георгия Победоносца (Егория Храброго), но и святого мученика Христофора. А, как известно, до 1722 года Христофор изображался в виде могучего воина с песьей головой. Кроме того, на небольшой керамической иконке VI-VII веков из Македонии (которая является самым древним свидетельством странного облика Христофора), он изображен вместе с Георгием, с которым они поражают змей своими копьями. Эзотерическая традиция утверждает, что «псеглавый святой» является олицетворением некоего мистического существа, открывающего перед человеком связь между мирами. Недаром за непривычным, пугающим образом православного мученика можно увидеть куда более древние образы. Например, всем известный египетский бог Анубис изображался именно собакоголовым воином и являлся покровителем мест вечного упокоения и проводником душ умерших. Быть может, этими свойствами и был наделен тот самый могучий воин, который, по легенде, переносил на своих руках людей через реку, а после оказания помощи самому Христу, стал известен миру под именем Христофор, т.е. «Христоносец», «Несущий Христа»?

У каждого свой крест

Примерив на себя образ «волка в овечьей шкуре», казаки, разумеется, не могли в одночасье заслужить одобрение людей непосвященных в тайны военного искусства. И это вполне естественно, ведь невоинскому люду удалая жизнь казаков казалась абсолютно иррациональной и даже воспринималась, как «безумие греховное». Поэтому в метафизическом смысле православные воины долгое время оставались изгоями. Не понимался главный принцип их существования, который выражался непростым для крестьянского восприятия глаголом «казаковать». О сложных отношениях человека свободного (но воинственного) с человеком закрепощенным (но духом смиренным) свидетельствует старинная крестьянская песня, сохранившаяся на территории современной Брянской области:

Шли казаки с Тиха Дону,

А несли они ружья заряжены.

Несли они ружья заряжены,

Как пустили пожар по дуброве,

Пустили пожар по дуброве,

а все елки-сосенки призгорели,

Все елки-сосенки призгорели,

Соловьиное гнездечко сотлело,

Соловьиное гнездечко сотлело,

Да и сам соловей осмолился».

Но более всего казаков недолюбливала, а порой даже побаивалась московская власть, разглядевшая в них непримиримых борцов за «волю и веру». Однако если еще в XVI-XVII веках любые отношения казаков с правительством строились на взаимном уважении друг к другу и осуществлялись через посольский приказ (министерство иностранных дел), то уже с начала XVIII века, правительство стало настойчиво требовать от них преданности и службы. Безусловно, это во многом противоречило тому образу жизни, которым отличались природные воины от всех остальных. Тот факт, что российский престол занимал в то время Петр I, только укреплял значительную часть казаков в уверенности, что речь шла о брошенном им экзистенциальном вызове. К сожалению, именно приход к власти Петра, был ознаменован утратой древнего многозначного казачьего символа «белого еленя». Изображение под названием «Елень поражен стрелою», использовавшееся в качестве войсковой печати и герба казаками, неслучайно было заменено царем оскорбительной графической композицией: промотавшийся, пьяный и голый, но вооруженный казак, сидящий верхом на винной бочке. Политический акцент ставился на том, что казак пропьет все, кроме оружия, с помощью которого ему несложно будет добыть все необходимое для несения обязательной государевой службы.

А между тем, сюжет «олень, пронзенный стрелой, вкушающий от древа жизни», имеет сакральное значение и восходит к раннехристианскому периоду. Об этом подробно написал Д. Логинов в книге «Преображение Даждьбога». В свою очередь Г. В. Губарев полагал, что идея донского герба связана с преданиями глубокой старины. «Легенда о таинственном олене, уходящем от охотников, – писал он, – была известна в Подонье (Танаиде) уже в первые века нашей эры и относилась историками к киммерийцам, гуннам и готам. Она записана Прокопием из Кесарии («Война с Готами»), Иорданом («Гетика»), Созомоном («История церкви») и некоторыми другими древними авторами». По мнению Губарева, иранское слово сака не случайно переводится как «олень», а кос-сака (от которого, по его предположению, возник этноним «казаки») на скифском языке означает «белый олень». Таким образом, получается, что полностью изменив сюжет войсковой печати, правительство, мечтавшее о полном подчинении казаков, символически обрекло их на смерть...

И действительно, несмотря на то, что именно казаки превратили Московию в Россию (по крайней мере, в географическом отношении), приходится констатировать тот факт, что уже к концу XVIII столетия они почти утратили свою активную самодостаточность, и ценность их бытия из мира внутреннего очень скоро сместилась в мир внешний. Не желая подвергать сомнению некоторые бездушные правительственные приказы, казаки на своей земле из хозяев, по сути, превратились в слуг. А придуманная государством практика назначения атаманов и создание в казачьей среде «дворянского» и «купеческого» сословий, запустили процесс разделения общества на «довольных» и «недовольных», «богатых» и «бедных»... Выражаясь метафорически, природные воины лишились главного созидательного элемента – элемента огня, присущего лишь тем, над кем никто не властен, кроме Бога. Посему остается лишь надеяться, что мир никогда не забудет казачий народ, пожертвовавший собой ради «жизни будущего века»; народ, чья земля сегодня символически олицетворяет измученную плоть Спасителя!

Казаки

Полыхают белые зарницы,

Лижут землю молний языки...

Нешто черт злочинствует в станице,

Где допрежь гуляли казаки?

 

Нешто нынче несть того задора?

Али взабыль приняли мы зло,

Коль не памятуем Христофора? 

Коли страшен лик его зело? 

 

Нешто позабыли мы Исуса?

Али нам Аввакум не святой?

Ужли нам земля великоруса

Люба боле вольницы родной?..

 

Мы ж присуда свойского защита,

Бурных рек крутые берега:

На устах всяк день у московита,

Во зеницах за все у врага.

 

Стан склоняя пред иконостасом,

Перед Богородицей Донской,

Спредвеков зовемся то «брадасом»,

То «сарыазманом», то «чигой».

 

Нахлобучив черные папахи,

Спредку мы житуем волей. Но!

И в исподнем платье ай в рубахе

Нам казаковать присуждено!

 

Николи не стать нам на колени... 

Стан казачий не чудская весь,

Коль стрела, пронзившая еленя,

Дух не поразила и поднесь.

 

С Терки мы альбо с брегов Кубани,

С Дону мы ай с Буйного Хопра,

Всем гуртом сбиремся на майдане, -

Погут?рить нам пришла пора.

 

Не погребав вольницей родною

Да припомнив холод января,

Разойдемся (с пущей крутизною),

Не лишась папах своих зазря!

 

Ну а ежли выпадет нам доля

Опочить, надежам вопреки,

Разродится отчее раздолье,

Бог даст, народятся казаки!

 

И отцов наказ: «не покоряться!»

Сберегут, абыкам лишь верны. 

Да сабейных лет не застыдятся

Вольные казарские сыны.

 

А егда прознают их в столице,

Злые ажник скажут языки:

«Не горят истории страницы,

Аще их скрижают казаки!

С. Бухтияров-Орловский


Об издании

Интернет-журнал "Славянская душа" - независимое общественно-политическое издание, которое освещает наиболее животрепещущие вопросы нашего времени - политические и экономические события; духовную жизнь и духовное развитие общества; межнациональные и межгосударственные взаимоотношения. Среди партнеров издания - авторитетные специалисты в политической, экономической, культурной и иных областях деятельности. Вместе мы творим общее дело – строим новые мосты для единения, культурного и духовного возрождения славянских народов.